|
Псковская любительская сцена вошла в биографию и выдающегося режиссера, теоретика и историка театра Николая Николаевича Евреинова (1879-1953). Летом 1893 года псковские любители драматического искусства решили устроить с благотворительной целью спектакли на открытой сцене в саду около почтового отделения. Афиша гласила: «Во вторник 22 июня. Комедия в одном действии «Это мой маленький каприз», шутка в одном действии «Гриб съел». Сиена-монолог «Наказанный Дон Жуан» и дивертисмент. Погода стояла пасмурная, холодная, напоминающая самую позднюю осень. Публики собралось немного. Спектакль прошел гладко, хотя половина любителей выступала первый раз. Среди его участников был и юный 14-летний Коля Евреинов, приехавший на каникулы из Петербурга. Выступал он под псевдонимом «Горкин». О нем даже упомянули в местной газете. «Хорошим артистом является также г. Горкин. Он играет с большим тактом и на сцене держит себя довольно свободно. Сцена — монолог „Наказанный Дон Жуан“, прочитанная им, имела успех. Что же касается дивертисмента, то он не оставляет желать ничего лучшего». Николай Николаевич Евреинов оставил учебу в Псковской гимназии после третьего класса. Летом он появился на арене бродячего цирка, расположившегося возле Пскова. Исполняя роль клоуна, ходил по канату, проволоке, выступал эквилибристом. Зимой он поступил в Петербургское Императорское училище правоведения. Там он принимал участие в ученических спектаклях в качестве организатора, актера и драматурга. По окончании училища Евреинов поступил в Петербургскую консерваторию (класс композиции), где завершил образование у Н. А. Римского-Корсакова. Режиссерская деятельность Евреинова началась в 1907 году в Старинном театре, возникшем, главным образом, по его инициативе и просуществовавшем два сезона: 1907-1908 и 1911-1912 гг. Зиму 1908-1909 гг. он работал в театре В. Ф. Комиссаржевской, где им были поставлены «Франческо-да-Римини» Аннуцио, «Саломея (Царевна)» О. Уайльда (неосуществленная постановка), «Ванька-ключник» и «Паж Жеан» Федора Сологуба. В 1910 году Евреинова пригласили режиссером в театр «Кривое зеркало». Там он не только ставил, но и написал для театра ряд остроумных вещей, буффонад и сатир. На сцене шли евреиновские «В кулисах души», буффонада «Ревизор», «Похищение сабинянок» и др. Во время гастролей театра в нашем городе в декабре 1910 года их увидели псковичи. В ноябре 1913 года он выступил в Палас-театре с постановкой своей оперетты «Беглая». Вышли его работы по театру «Введение в монодраму» в 1909 г., «Театр как таковой» — 1913, «Театр для себя» — 1915. Актер А. А. Мгебров в книге «Жизнь в театре» вспоминает: «До театра я по-настоящему никогда не сталкивался с Евреиновым. Кроме мимолетных встреч. Помню, однажды я был с кем-то в кинематографе, года два до поступления в театр. Сзади меня сидел юноша в компании с двумя красивыми девушками. Его лицо выделялось из сотни других. Оно поразило меня. Это было не лицо, но портрет — старинный средневековый портрет… Скоро я встретился с ним же в Новом театре на спектакле Яворской. Мы вдруг разговорились… Он не сказал, а прожурчал несколько фраз, от которых у меня осталось впечатление, как от мимолетной улыбки на редкость красивого и, по-видимому, очень талантливого человека». В 1925 году Евреинов покинул Россию. Вечером 30 января 1925 года он с женой выехал на Псков, где заграничный вагон должны были прицепить к поезду, идущему на Ригу. Прощание с Псковом было для художника прощанием с родной землей. Мне хочется привести страницу из книги воспоминаний жены Николая Николаевича Евреинова Анны Кашиной-Евреиновой «Н. Н. Евреинов в мировом театре XX века», вышедшей в 1964 году в Париже. «Белесым полупроснувшимся утром мы высадились в Пскове. Оказалось, что тот единственный поезд, к которому присоединят наш вагон, уедет только поздно вечером… Погода была тепловатая. Подтаивало. Снег был рыхлым и сероватым. Небо висело совсем над головами, тоже серое и тяжелое. Город был весь из низеньких, большей частью однообразно построенных деревянных домишек, тоже посеревших и обесцветившихся за годы революции. «Иллюстрация туманной метерлинковской мистики в деревянной рамке работы русских кустарей», — шутили мы, шагая от церковки к церковке. Как зачарованные мы все утро бродили по этому старинному городу, такому невероятно русскому, говорящему нам так громко о прошлом нашей родины. Каждой церковкой, каждой звонницей, напоминавшей нам о большой подлинной вере в Бога, в силу религиозного вдохновения. После европеизированного, а затем революцией религиозно охолощенного Ленинграда Псков действовал необычайно вдохновляюще на религиозно настроенных людей. Тем более, что в те годы почти все церкви его были еще открыты и в эти часы везде шла обедня. Два раза мы зашли внутрь церковки и оба раза пели вместе с молящимися: «И все псковские Чудотворцы молите Бога о нас… Молите Бога о нас…» В полдень, усталые и до смерти голодные, отсиживались в единственном встреченном трактире, где в компании с извозчиками и другими простолюдинами нам подали необычайно вкусные (на голодный-то желудок) отбивные котлеты. Денег русских у нас оставалось очень мало — мы ведь не расчитывали провести еще день в России, — и потому наша трапеза ограничилась одним блюдом. После трактира пошли осматривать «Поганкины палаты» — реставрированный дом боярина Поганкина, ныне обращенный в очень недурной исторический музей. Низкие потолки, узкие двери, изразцовые печи, лежанки, много позолоты, кованые сундуки, баулы, ларцы, чугунные старинные иконы… Еще в музее Евреинов уговорил меня пойти поискать дом, где он мальчиком жил со своими родителями. Отец мужа, инженер путей сообщения, служил в Пскове в 90-х годах в качестве начальника Виндаво-Рижской железной дороги. Дом нашли довольно скоро. По словам мужа, он не изменился за 30 лет. Я позвонила и попросила открывшую мне даму показать бывшую евреиновскую квартиру. Вот комната, где муж мальчиком болел скарлатиной (он часто мне рассказывал об этом событии его детства), за окном все такой же большой сад, какой и тридцать лет назад, с огромными старыми деревьями. Выйдя снова на улицу, мы решили зайти в часовенку, где Евреинов-гим-назист ставил перед экзаменом свечу Спасу. Вот и часовенка. Перед нею старик с огромной бородой, прямо с картины Нестерова. — Можно войти в часовенку? — Покорнейше прошу. А вы откуда же будете? По виду не здешние. — Мы из Петрограда. А вот муж мой, будучи мальчиком, сюда, к вам, молиться приходил. — Вот оно что. А чей же сыночек-то супруг-то ваш? — Его фамилия Евреинов, а отец его был когда-то начальником здешней дороги. Да, верно, вы не знаете? — Николая-то Васильевича Евреинова!!! — Господи Боже мой, да как же его не знать! — И старик весь расплылся в счастливой улыбке. — Да жив ли он, Николай-то Васильевич? — Уж несколько лет, как умер. — Ну, Царство ему Небесное! Упокой, Господи, его душу! — приговаривал старик, истово крестясь. Как когда-то гимназист Коля Евреинов, мы тоже поставили свечу перед необъятным ликом старого Спаса и, ласково распростившися с нестеровс-ким персонажем, снова пошли бродить по этому, пожалуй, самому русскому из всех, видимых мною многочисленных городов…» Николай Евреинов прощался с Псковом, где учился в гимназии, где он, четырнадцатилетний подросток, в такой же пасмурный и хмурый, хотя и летний день 1893 года, пробовал свои актерские силы в любительском спектакле местного музыкально-драматического общества.
|
