|
«Кто из нас, старых актеров, не помнит театральной провинции, не исколесил ее дорог! В моих многочисленных скитаниях по провинциальным сценам отмечен и город Псков, где довелось провести семь сезонов», — вспоминала в 1941 году народная артистка СССР Екатерина Павловна Корчагина-Александровская (1874-1951). Второго мая 1899 года она дебютировала на сцене Народного псковского театра в мелодраме «Преступница» в роли Лизаньки, наивной девушки, полюбившей проходимца. «Г-жа Корчагина вполне справилась со своей ролью, ей, впрочем, более удался первый акт, где она является молоденькой, веселой девушкой, не знающей горя», — сообщила тогда местная газета. Историк русского театра Николай Долгов вспоминал о встрече с актрисой: «Дело было в 1899 году, когда в России, все будя и тревожа, прокатилась первая волна студенческих беспорядков. Трижды переписанный на сходках в университете, я был арестован при уличной демонстрации и в большом казенном доме получил предписание покинуть Петербург и избрать для жительства какой-нибудь другой город… Квартирный вопрос (в Пскове — И.Ц.) уладился очень быстро на одном дворе, соблазнившем мое сердце незнакомыми петербуржцу деревьями и травой, мне и показали меблированную квартиру из трех комнат… Я изъявил притязание всего на одну комнату. Я был несколько удивлен, когда один раз вечером, придя домой, увидел дверь открытой. На кухне меня встретила старушка с приятным лицом и милыми хлопотливыми движениями. — Артистка Ольгина. — ответила она на мой недоумевающий взгляд. — Кто это, мама? — послышался протяжный, как-будто чуть-чуть ленивый голос… Из комнаты высунулась голова значительно помоложе. Блондинка с грустными глазами и слегка вздернутым носом критически оглядела мою фигуру. Я поклонился ей и назвал свою фамилию. — Корчагина, — услышал я в ответ. Считая первую встречу исчерпанной, я сделал шаг в свою комнату. — У нас самовар готов, — протянул тот же ленивый голос. Это было сказано так мило, что я забыл, что я только что с чаепития, и когда двери широко распахнулись, подтверждая, что меня просят пожаловать, шагнул в комнаты. Соседка рассказала мне все по порядку. Они приглашены в театр попечительства трезвости, она и муж, артист Александровский, который задержался в Москве. Матушка уже не играет за преклонностью лет, будет смотреть за хозяйством и детьми: две девочки мирно спали в кровати… Чуть-чуть пугливо, боясь, что упоминание о столичной сцене прозвучит неделикатно, как сказка о далеком и недоступном мире, я упомянул об Александринском театре. Но оказалось, что моих любимцев давно знают. Ольгина помнит буквально всех, а Корчагина играла и с Далматовым, и с Дальским… Из непринужденных, чуждых малейшей рисовки речей я все же увидел, что передо мною актриса, хотя и служившая в маленьких городах, но занимавшая в труппе видное положение. — В отца она… Про актера Ольгина не слыхали? — спрашивала меня старушка. Я отвечал незнанием, а она говорила про мужа, про его успехи, про отзывы о нем видных антрепренеров и артистов и самоотверженно добавляла, что коли есть у Катюши талант, так от него. — Посмотрим, посмотрим, — думал я. Кончатся репетиции, откроют первого мая сезон, тогда будет ясно, в чем дело. А пока на меня смотрела нужда. …Корчагина и супруг ее получали по пятьдесят рублей в месяц. Жить на эти деньги впятером было трудновато. Никогда не забуду такой сцены: стоим мы с Катериной Павловной и о чем-то болтаем. Тут же копошатся детишки. Ольгина приходит с базара с корзиной, из которой торчат морковь, лук и другая приправа, и с порога произносит: — Сердись, не сердись, а уж я детишкам купила. Как хочешь, сегодня есть не буду, а уж на них потратилась, — и протягивает какие-то глиняные свистульки«. В статье Долгов делится впечатлением, которое произвела на него игра Корчагиной. «Заранее готовый к снисходительному суду, я вступил в городской сад. Сад был как все попечительские сады: с чайным буфетом, оркестром духовой музыки и полуоткрытым деревянным театром. Шла комедия Островского «Свои люди — сочтемся!». Потом я пригляделся ко всей труппе, которая была совсем не плоха. Артист Межевой вполне справлялся с амплуа бытовых героев, недурен был комик Козырев-Сокольский, хотя и весьма склонный к пересолу. Уже совсем хорошей комической старухой заявила о себе в каждой пьесе Степанова-Новикова. Но в этой оправе, не такой уж заманчивой для петербургского театрала, вдруг блеснул настоящий алмаз. Корчагина играла Липочку, и я как сейчас помню свое впечатление: на меня вдруг пахнуло Замоскворечьем, милой и наивной жизнью старого уклада. Это не была подделка под быт, а самый быт. Непритворное сказывалось и в речи, и в жестах, и во всем обличье, таком коренном, русском. Сцена второго акта с Лазарем Елизарычем прошла под общий хохот. И опять не шарж, а быт, верность темпу той старой полудремотной жизни… Тут было неподдельно все: по-московски глядели круглые голубые глаза, по-московски выглядела светлорусая коса и уж совсем по-замоскворецки оглядывал публику чуть-чуть вздернутый, ну. ей-Богу-же, вздернутый нос… Идет мелодрама «Два подростка». Фанфан — Корчагина-Александровская. Я как сейчас вижу, как они появляются вдвоем, два подростка — робкий и болезненный Клодинэ и полный отваги Фанфан. Клодэ — о, это была все та же милая инженю, но сегодня в черных панталонах и наглухо застегнутой курточке. Но Фанфан — это был настоящий гамзи, дитя улицы, в борьбе каждого дня выработавший удаль и отвагу. Каким задором горели его глаза! Как сжимались кулаки, какой молодцеватой становилась в тревожные минуты походка! «Не робей, малюга!» — говорил он, хлопая по плечу приунывшего Клодинэ, — и вы чувствовали, что такой приятель и вправду может вывести из беды. Фанфан повел всю пьесу, да могло ли быть иначе? От него не ждали слов, им любовались каждую минуту, не понимая, как могла артистка подметить столько мальчишеской грации, которая, напоминая гротеск, все-таки дышала и юностью жизни… «Кор-ча-ги-на!» — ревели и посредине, и сбоков, из-за барьера, откуда все видно, но мало слышно. Это был триумф». Успех в Пскове во время летнего сезона заставил Корчагину остаться и на зимний сезон 1899-1900 гг. «Как работали в то время актеры в провинции? — пишет актриса в „Страницах жизни“. — Никаких читок за столом не было и в помине. Прямо насцене исполнители пьесы начинали читать вполголоса свои роли с одновременной разводкой ролей. На этой репетиции уже старались говорить текст без тетрадок. А через день-два шел спектакль, конечно, без всяких монтировочных и генеральных репетиций. В большинстве случаев мы сами подбирали и свои костюмы. В условиях кочевой жизни, разношерстного репертуара и антрепренерского расчета „на кассу“ трудно было добиваться художественной цельности спектакля, глубокой работы над ролью… У меня всегда была прекрасная зрительная память. — прочитав роль четыре-пять раз, я уже могла сказать, на какой странице, с какого слова она начинается. Первым условием работы над ролью считала знание ее наизусть, что по тем временам представлялось далеко не обязательным. Я так дорожила знанием роли, что в юности старательно соблюдала всякие наивные актерские приметы: клала роль на ночь под подушку, садилась на роль, если случайно роняла ее, и т. д. Помню такой случай. Я спешила в театр по главной улице Пскова, неся под мышкой тетрадь с ролью Глаши из комедии Федотова „Хрущевские помещики“. Вдруг тетрадь в какой-то момент выскользнула на землю. Инстинктивно я сейчас же села на нее. И только увидев, что все окружающие смотрят на меня с удивлением, поняла неловкость своего положения и бегом пустилась в театр». В Пскове Е. П. Корчагина проработала до 1903 года (три зимних и четыре летних сезона). Здесь умерла и была похоронена в 1900 году на Дмитриевском кладбище мать Корчагиной — актриса Ольгина. О ней Екатерина Павловна писала: «Мать была прирожденным театральным педагогом. Она постоянно давала указания и советы отцу при работе над ролью. А когда я начала играть, она давала советы мне и, в сущности, была моим единственным учителем, так как никакого специального образования я не получила. К моей игре мать проявляла необычайную строгость и, насколько помню, была мною недовольна. Было время, что я даже искала глазами, где она сидит, и из тысячной толпы сразу же узнавала». Годы работы Корчагиной в нашем городе (1899-1903) были самым плодотворным периодом работы актрисы в провинции. Каждое ее выступление сопровождалось восторженными отзывами местной печати. За это время появилось более ста рецензий, в которых содержалось искреннее восхищение актрисой. «В заглавной роли молодой девушки Вари, „дикарки“, выступает бенефициантка. Игра талантливой артистки бесподобна и своей мастерской передачей доставила большое удовольствие зрителям» («Дикарка»). «Живописно сыграла пастушка (Леля) г-жа Корчагина, мило певшая свои музыкальные номера» («Снегурочка»). «Когда она была на сцене и когда она говорила, чувствовались и эпоха, и настоящий бытовой колорит. Среди современных актрис немного уже осталось исполнительниц с таким бытовым тоном и таким ярким красочным характером» («Хрущевские помещики»). В 1903 году Корчагина-Александровская уехала из Пскова. Но до конца своих дней, служа в Петербурге, она не раз приезжала с петербургскими артистами на берега Великой. В 1907 году Екатерина Павловна гостила здесь с труппой Комиссаржевской. Уделив центральное место в рецензии В. Ф. Комиссаржевской, газета «Псковитянин» не обошла вниманием и старую свою знакомую — Корчагину, отметив ее игру в небольшой роли Ефросиньи Потаповны в «Бесприданнице» А. Островского. Играла она у нас и с артистами Суворинского театра (в 1915 году), с артистами Александринки. В 1936 году в спектакле Ленинградской академической драмы псковичи увидели ее в одной из лучших ролей советского репертуара — в роли Клары («Страх» А. Афиногенова). О муже Екатерины Павловны артисте Александровском псковская пресса писала мало, но даже из коротких строк можно представить его как актера. «Лучшего Робинзона, каким был Александровский, и желать нельзя. Это очень хороший, а главное разнообразный комик». По определению Н. Н. Долгова, Владимир Васильевич Александровский — актер не столько непосредственный и яркий, сколько вдумчивый, склонный развернуть при толковании роли любопытные детали. Исполнял в Псковском театре Александровский и обязанности режиссера. «Кстати, заметим, что это уже не первый случай, что г. Александровский берет себе малоответственные роли, предоставляя более благодарные роли своим товарищам. Александровский давно уже упрочил за собой репутацию превосходного, умного актера, так что это желание выдвинуть своих сотоварищей помимо его справедливости рисует его в качестве хорошего режиссера и доброго товарища», — отмечал обозреватель в «Псковском городском листке» в 1900 году. Уже позже, когда семья перебралась в Петербург, во время гастролей Нового театра в Пскове будучи актером этого театра Александровский предстал перед псковичами в очень сложной роли дяди Вани в одноименной пьесе А. Чехова: «Г-н Александровский, давно нам известный как тонкий артист, дает ряд душевных переживаний дяди Вани, не прибегая к внешнему драматизму и не повышая тона даже в сильной сцене с профессором. Все время чувствуется, что на душе Войницкого лежит странная тяжесть, которая будет неумолимо давить до могилы. И когда дядя Ваня в скорбном финале драмы тихо плачет (страшно, когда мужчина так плачет), сердце сжимается от тоски и боли… И как мучительна, и как жестока, и как возвышенна эта чеховская правда».
|
