|
К числу людей, которым посчастливилось быть лично знакомым с Федором Ивановичем Шаляпиным (1873-1938), принадлежал и И. М. Руммель. После революции он заведовал киносекцией при Псковском исполкоме, потом до 1924 года был управляющим городским драматическим театром. Именно ему принадлежали инициатива и осуществление в Пскове гастролей знаменитого певца в 1920 году. В истории знакомства И. М. Руммеля с Ф. Шаляпиным была своя особая «прелюдия». По воспоминаниям бывшего управляющего Коммунальным театром (так в то время называлась псковская драматическая труппа), в свободные от спектаклей дни помещение использовалось для гастрольных концертов. В основном это были петроградские артисты: «В один из вечеров в поисках гастролеров для Пскова я встретился с режиссером Мариинского театра Исаем Григорьевичем Дворищиным, другом и уполномоченным Шаляпина, — записал впоследствии И. М. Руммель. — Дворищин доброжелательно выслушал меня и согласился уговорить Федора Ивановича. В назначенный срок я пришел за ответом. За кулисами разыскал Дворищина. Он сообщил, что Шаляпин согласен спеть концерты в Пскове, но с условием, чтобы гонорар был «продуктовый». В феврале 1920 года И. М. Руммель получил от Шаляпина официальное письменное подтверждение концертов на март — апрель и расписку, что «получено от товарища Руммеля за участие в двух концертах в Пскове (авансом) один пуд масла, один пуд свинины и двадцать фунтов шпику». Два концерта Ф. И. Шаляпина, которые состоялись лишь 21 и 22 мая, прошли с блеском и надолго сохранились в памяти очевидцев. Но Исаак Михайлович, к счастью, оказался не только талантливам организатором театрального дела, но и интересным рассказчиком. Незабываемыми впечатлениями о встрече с известным артистом он поделился в своих «Воспоминаниях о Ф. И. Шаляпине», с которыми мы знакомим и вас. «Поезда в то время часто опаздывали и на много часов. Приезжаем — машины нет! Федор Иванович понял мое смущение и пошутил: — Псков — старинный русский город. Здесь сам Грозный ходил пешком, ничего, и мы пойдем. Идти порядочно, около трех километров. Отправились «гурьбой» по бульвару к центру города. Шаляпин в хорошем настроении, подтрунивает над нами. Его все интересует, и он непрерывно меня расспрашивает. Идем мимо знаменитой каторжной тюрьмы «Псковский централ». Я рассказываю, как в детстве, проходя по бульвару, слышал звон кандалов. Федор Иванович задумался и тихо, едва слышно, как-то по-особому напел: «Слышен звон кандальный…». … Идем дальше. Останавливаемся около старинной церкви. Шаляпин тщательно обходит здание, выясняет дату постройки, любуется и говорит: — Вот художники все рисуют декорации церквей и не вникают, не изучают старину. Обратите внимание, какой у нее купол, как устроена колокольня, ведь не придумаешь! А они все фантазируют, когда все давно сделано. Надо это обязательно запомнить и сказать им. Проходим мимо старой крепости, сворачиваем в сторону, а Шаляпин просит: нельзя ли осмотреть здешний собор. Обещаю в выходной день организовать посещение. Наконец, мы подходим к моей квартире. Шаляпин удивительно резко переходил от шутки к серьезному, и лицо у него при этом так менялось, что можно было просто любоваться. У меня дома он ориентировался так, будто бывал здесь уже много раз. От «председательского» места за столом отказался: — Я человек скромный, мне местечко подальше, а туда посадите Дворищина. Раз он такой «знаменитый охотник», пусть всем распоряжается и всех рассаживает. Подали хороший домашний обед (я знал уже от Дворищина, что Шаляпин обожает кислые щи). Федор Иванович доволен, ведет себя, словно ребенок, и шутя говорит мне: — Ну что, заждался, не верил, что отдам долг, а вот видишь — и отдал. Я счастлив, что у меня такой гость! Обед затянулся до двух часов ночи. На следующий день, 21 мая 1920 года, намечен долгожданный концерт. На каждого имеющего билет приходится еще четыре-пять «зайцев», стремящихся попасть в зал. Театр окружен милицией и воинскими патрулями, на площади огромная толпа народа. Весна в разгаре, у большинства букеты сирени и других цветов. Толпа уже почти час ожидала приезда Шаляпина. Театр битком набит, всюду приставные места и даже на самой сцене открыты боковые кулисы и устроены ложи, в которых размещено по тридцать-сорок человек. В зале напряженная тишина… Небывалый подъем. Во дворе театра Шаляпина приветствует вся труппа, актриса Селиверстова произносит речь, вручает букет, он благодарит за встречу и, кажется, в хорошем настроении входит в театр. Даем третий звонок, и долгожданный концерт начинается… За кулисами оборудована артистическая уборная, устланная коврами, на столе пыхтящий самовар, большая чашка, взятая из реквизита, наколотый сахар, чтобы пить чай вприкуску (о необходимости этого меня предупредил Дворищин). Шаляпин снимает фрак и садится за чай, а мы уходим из комнаты. Я все время на сцене, недалеко от комнаты, слышу, он то распевается, то прекращает петь, видно, пьет чай (в день концерта он ничего не ел). Дворищин забегает к нему перед самым выходом, и Шаляпин, никого не замечая, спешит, весьма волнуясь, на сцену. Овация не смолкала несколько минут. Пока не наступила абсолютная тишина, Шаляпин не начинал петь. Один романс за другим, одна ария лучше другой, каждая вещь заканчивалась бурей аплодисментов. В тот памятный вечер он спел «Ноченьку», «Сомнение» Глинки и «Элегию» Массоне в сопровождении виолончели, «Она хохотала» Лишина, «Блоху», «Семинариста» Мусоргского, «Мельника», «Червяка», «Титулярного советника» Даргомыжского и еще ряд оперных арий. Шаляпин то превращался в долговязого семинариста, то делался жалким, приниженным человеком, то обретал величие сановника, и все его персонажи были так индивидуальны, так не похожи друг на друга. Со сцены он ушел совершенно мокрый. Вошел в артистическую, снял фрак и снова принялся за чай. В антракте к нему никого не пускали. Его покои тщательно оберегал Дворищин. Второе отделение концерта начала певица Неаронова. Она пела хорошо, но ее почти не слушали. Все время чувствовалось, что зрители ждут другого… И вот наступила долгожданная минута. Я стоял и тщательно следил за публикой, когда снова на сцене появился Федор Иванович, собранный, подтянутый, свежий, как бы не певший уже целое отделение. Встал, желая начать петь. Но публика не могла успокоиться. Наблюдая за Шаляпиным, я чувствовал, что и он взволнован не меньше зрителя и что ему самому необходимо какое-то время, чтобы успокоиться. И вдруг аплодисменты сразу затихли и полились звуки виолончели. Низкие теплые звуки после грома аплодисментов как бы успокоили сидящих и самого артиста. В его лице, во всей величественной осанке была сосредоточенность, и он начал петь своим бархатным голосом, голосом, в котором переливались все краски могучего, неповторимого Шаляпинского тембра. Прошло уже много-много лет, а этот голос я словно и сейчас слышу, и чувствую волнение, которое, вероятно, знакомо всем, кто знает Шаляпина хотя бы только по записям. Концерт шел, зал был в исключительном напряжении, а Шаляпин в особом ударе пел одну песню за другой, и публика, казалось, готова была слушать его без конца. Все кричали, требовали «бисы», называя любимые произведения. Вдруг сверху, с балкона, раздался зычный голос, повторивший два раза: «Просим «Дубинушку». Поднялся прямо вой с просьбами спеть знаменитую песню. Несмотря на протесты Федора Ивановича, зал не успокаивался. Шаляпин выждал какую-то секунду и объявил, что он споет «Блоху». Все затихло. Он спел и сразу же ушел со сцены. Сколько публика ни просила его спеть еще, он выходил на вызовы с каким-то поблекшим лицом, почти без всякого выражения, кланялся, но больше не пел и все время требовал дать занавес. Затем быстро ушел к себе и, несмотря на беспрестанные просьбы публики и уговоры Дворищина, больше не вышел ни за кулисы, ни на сцену. Я понял — что-то случилось. Мы выключили свет и выпроводили публику. Прошло некоторое время, я подошел к Дворищину и спросил, можно ли зайти к Шаляпину. Он не рекомендовал. Но я все-таки зашел, чтобы пригласить Шаляпина ко мне ужинать. Честно говоря, шел я с большим трепетом, но застал его не только совершенно успокоенным, но даже обиженным, что его забыли! Как ребенок, стал спрашивать: — А ужином кормить будут? Я сказал, что мы его давно ждем, можно ехать. Выйдя на улицу, я обомлел. На дворе стояла толпа, и ни милиция, ни комендантский патруль не могли уговорить публику разойтись. Открытый автомобиль, на котором мы должны были ехать, был весь наполнен цветами, его окружала толпа. Как уехать, как вывести из театра Федора Ивановича?! Я вернулся на сцену, но Дворищин меня успокоил: — Это не страшно, Шаляпин привык к успеху, не бойтесь. Когда Федор Иванович вышел во двор, раздались аплодисменты, приветственные выкрики. Он спокойно вошел в машину, поднял руку, вся толпа сразу утихла, он сказал несколько благодарственных слов и крикнул: «Трогай». Опасаясь увлечь за собой толпу, мы поехали по боковой улице. Зрители стояли на тротуарах, бросали цветы, аплодировали, благодарили Шаляпина. У всех радостные, возбужденные лица, каждый чувствовал, что. может быть, это единственная его встреча с великим артистом, который за один вечер смог дать столько счастья. Потом многие совершенно не знакомые люди благодарили меня и спрашивали, как я мог добиться того, что Шаляпин приехал в Псков. Даже сегодня, иной раз встречаю человека, который вдруг вспоминает, что был на концерте в Пскове — слышал Шаляпина. Во время ужина Шаляпин сетовал на то, что он не драматический артист, говорил, что он с удовольствием сыграл бы роль Бориса в драме Пушкина, и тут же прочитал с большой экспрессией монолог Бориса «Шестой уж год я царствую спокойно…». Много говорил о Горьком, о встречах с ним в Нижнем, о волжских просторах, дружбе с бурлаками… Вспомнил песню «Эй, ухнем», и мы увидели, как он преобразился — было в этом что-то напоминавшее картину Репина «Бурлаки»… О Горьком говорил нежно. Рассказывал о его помощи творческой интеллигенции, о создании им комиссии в революционном Петрограде при Доме ученых для оказания помощи профессорам и академикам. Говорил, как хотелось бы ему сыграть роль Сатина, — и тут же прочел его монолог из четвертого акта. С какой страстью, с какой силой прозвучали эти горьковские слова, произнесенные Шаляпиным в этой необычной, домашней обстановке. Мы засиделись допоздна, а потом, полные впечатлений от этого неповторимого вечера, пошли провожать Федора Ивановича на вокзал, в международный вагон, заменявший всем артистам гостиницу. Следующий день был свободный, концерта не было. Шаляпин попросил показать ему город, главным образом его старинную часть. День был яркий. Солнышко подогревало. Чувствовалось приближение лета. Я предложил пойти к собору, где сливаются две реки: Великая и Пскова, на крепостной вал, откуда, по преданию, при Грозном сбрасывали «бунтарей». Берег крутой, высота большая и место очень живописное. Шаляпин в Пскове (в советский период) был впервые, но много слышал о городе от художников, когда готовился к «Псковитянке». Вдруг продекламировал монолог Грозного, а мы все, присев на траву, слушали, затаив дыхание. Шаляпин стоял здесь на стыке двух исторических рек, у самого обрыва старой русской крепости, и все окружающие любовались его богатырской фигурой, как бы созданной гениальным скульптором. Потом мы вошли в собор, он был пуст (народ в это время выходил из другой двери, вслед за крестным ходом вокруг церкви). Шаляпин стал про бовать голос, и вдруг полились божественные звуки. Это продолжалось со всем недолго, но как звучал его бас под высокими сводами собора! Звуки лились, словно из органа, лицо совершенно преобразилось. И вдруг: — А как вы думаете, друзья, мог бы я быть неплохим дьяконом? Он внимательно рассматривал художественную работу иконописцев. любовался старинными фресками. Так мы незаметно подошли к выходу. На площади стояла большая толпа по поводу Николина дня, все пели «Спаси, Господи, люди твоя», и Федор Иванович стал подтягивать им, перекрывая своим бархатным, звучным голосом, даже на просторе, весь этот многоголосый хор. Все стали оглядываться и удивляться — кто это такого громадною роста с таким могучим голосом поет здесь на площади? Мы начали уговаривать Шаляпина пойти к музею «Поганкины палаты». Хорошо зная старину, Шаляпин обходился без экскурсовода, ему хотелось самому вникнуть в каждую деталь. Когда же он увидел коллекцию старинной посуды, он весь загорелся. Я вспомнил его коллекцию чашек, которых было чуть не больше сотни. Он дорожил этой коллекцией и всюду искал антикварные чашки. Он и меня спросил, нет ли здесь где-нибудь «интересной чашечки». Я сказал, что этим не интересуюсь. — И напрасно, — возразил Федор Иванович, — надо стариной всегда интересоваться, можно и по чашкам изучать наших прекрасных русских мастеров. Второй концерт давался бесплатно для профсоюзов. Так как наплыв слу шателей был огромный, то билеты распределяли в президиуме Губпрофсовета. Но несмотря на тщательный контроль, вечером было столько людей, что в театре оказались забиты все проходы, оркестр, ложи; сидели и стояли везде, где только можно было поместиться человеку. И на улице было народу не меньше. Все ждали, пока проедет Шаляпин. Его опять встречали аплодисментами, и автомобиль забросали цветами. Концерт начали с опозданием, трудно было навести необходимый порядок в зале. Выход Федора Ивановича был необыкновенным. Гром аплодисментов, как какой-то бурный поток, обрушился на него. Артист сам был настолько взволнован, что не мог начать петь. И вдруг сразу все утихло, наступила такая тишина, что, казалось, можно даже слышать вздох певца. Он смотрел вдаль, поверх партера. Чистым, негромким голосом запел «Сомнение» Глинки. Мне казалось, что в этот день артист пел еще лучше, чем в прошлый раз. Концерт подходил к концу, а по настроению казалось, что он только начинался. Мы заранее условились, что представитель Губпрофсовета выйдет на сцену, чтобы поблагодарить певца. И действительно, по окончании на сцене появился маленький человек с большой бородой. Подошел к Шаляпину и обратился к нему с длинной речью. Вскоре Федор Иванович прервал его: — Давайте лучше по старому русскому обычаю я вас обниму и поцелую. Вот и отблагодарю всех, кто пришел сюда и помог мне пережить наслаждение, которое я испытываю на таких концертах. Он нагнулся к маленькому человеку, чуть ли не поднял его к себе, крепко поцеловал. Можете представить, что делалось в этот момент в зале. Шаляпин мастерски утихомирил публику — казалось, дирижер остановил дисциплинированный оркестр. Когда зал затих, он сказал: — Вы, наверное, хотите «Дубинушку»? — Зал буквально взвыл. Снова установив жестом тишину, Федор Иванович предложил: — Я буду петь куплеты, а вы должны подпевать припев. Он попросил пианиста уйти со сцены, сам подошел к роялю, взял аккорд, и полились звуки этой прекрасной песни в исполнении великого артиста и большого импровизированного хора зрителей. Шаляпин дирижировал, зал мощно подхватил припев, казалось, пел хорошо срепетированный хор. После второго куплета зал весь поднялся и стоя пел. Кончилась песня, а взрывы аплодисментов, крики «браво», «бис» продолжались еще очень долго. Мне казалось, что им не будет конца. И вдруг Шаляпин остановил зал и крикнул: «Повторим, что ли?» И весь мокрый продолжал петь и дирижировать неутомимым хором. Цепкая рука Дворищина утащила меня за кулисы. Исай кричал: — Он сошел с ума! Небывалый случай! Повторять «Дубинушку» полным голосом, перепевать весь хор! Он сорвет себе голос. Что он делает?! Остановите его, он сошел с ума, это невозможно! Я получу разрыв сердца здесь, на месте, надо что-то предпринять… Шаляпин, вытирая пот со лба и шеи, без конца выходил кланяться, и мне казалось, что вот-вот публика бросится на сцену. Наконец, Федор Иванович ушел за кулисы. Еле дойдя до своей артистической комнаты, он с трудом снял с нашей помощью влажный фрак, усталый, уселся на диван, попросив всех уйти и дать ему успокоиться. Я вышел на сцену. Часть публики все-таки пробралась туда, все хотели проникнуть к артисту. Уговоры наши помогали плохо, и лишь через полчаса мы удалили всех со сцены. Однако я уже не тревожился: помнил опыт предыдущего концерта. И действительно, через некоторое время, когда появился Шаляпин, мы спокойно, под аплодисменты и крики толпы: «Спасибо, Федор Иванович, мы этого никогда не забудем», — тронулись с места. Приехали на вокзал. Около вагона, прицепленного к товарному поезду, большая толпа во главе с самодеятельным духовым оркестром железнодорожников встретила Шаляпина под звуки музыки. Он прошел в вагон и через несколько секунд снова вернулся на площадку. Пока поезд не отошел, он стоял, подпевая оркестру и прощаясь с псковичами. Шаляпин был в восторге от псковичей и их приема. — Я только что вернулся с концертов из Ревеля, — уже в купе поезда вспоминал Федор Иванович, — но разве можно равнять русскую публику с тем, что я видел несколько дней тому назад: полухолодный, чопорный прием, надменная вежливость… Это не то, что русский народ, я готов был петь и петь. Не представляете, с каким настроением я пел вместе с ними «Дубинушку»! Вот Горькому надо рассказать, он будет сиять от восторга, а Анатолий Васильевич Луначарский, если ему все сказать, целую книжку напишет. Обязательно расскажу ему, со всеми подробностями. Утром я проснулся, когда все еще спали. Решил проверить, цел ли мой подарок для Шаляпина. Дело в том, что еще в Пскове он сказал: «Впервые еду с концерта, не получив ни одной копейки, продукты съедены, даже ничего домой не привезешь». Вот я думал, что же сделать приятное артисту? Поехал к рыбакам и достал две живые щуки, примерно килограммов по пятнадцать каждая… Впечатления Федора Ивановича о радушном приеме псковичей не померкли до последних дней его жизни, несмотря на многочисленные триумфы в Париже, Италии и других странах мира.« В 1922 году Ф. И. Шаляпин покинул Родину, как оказалось, навсегда: уехал за границу на гастроли и больше не вернулся в СССР. В годы эмиграции певец неоднократно, с 1929 по 1934 годы, приезжал на гастроли в Прибалтику, считая, что эти поездки приближают его к Родине, Федор Иванович тосковал по России. Его ностальгические мучения усугублялись еще и нездоровьем — тяжелой формой диабета и боязнью умереть на чужой земле. Поэтому по его просьбе Л. Ф. Зуров, друг семьи, привез в Париж пригоршню русской земли, земли, как оказалось, псковской. Об этом стало известно благодаря публикации нашего земляка Е. Изюмова в «Советской культуре» за 1984 год. В статье приводились воспоминания рижанки Елены Урбанович о встрече в 30-е годы с «гонцом» от Шаляпина — из Парижа на станции Пыталово. Леонид Федорович Зуров, писатель и историк, секретарь И. А. Бунина, сам рассказал ей о своей почетной миссии и назвал место, где брал землю. «Это было около водяной мельницы Вотьево, принадлежавшей Эртманам, рядом с деревней Бережены». Мельничная запруда находилась на самой границе, которая тогда существовала между Эстонией и Россией. Официальные источники, мемуары и архивные материалы подтвердили этот факт. Не случайно, в воспоминаниях Г. Гуленицкой, которая присутствовала на похоронах великого русского артиста в Париже, встречаются такие строки: «Под пение двух хоров гроб опускают в могилу, куда вдова и дети Шаляпина, успевшие съехаться на похороны отца, бросают пригоршнями сохраненной в семье псковской земли». Федор Иванович Шаляпин скончался 12 апреля 1938 года в Париже, на 65-м году жизни с мечтой о возвращении на Родину.
|
